Повесть вторая из цикла «Резонанс»

Глава 1. Гидрология тишины

Вода не имеет формы, но диктует её всему, чего касается.

Матвей знал это не из учебников физики, а из собственного тела. После встречи с Марком Ветровым прошло одиннадцать дней. Одиннадцать дней, за которые камень в его внутреннем ландшафте улегся, став фундаментом, но не перестав быть тяжестью. А теперь пришла вода.

Она пришла не с клиенткой. Она пришла раньше. Сначала как ощущение влажности в суставах, хотя гигрометр в кабинете показывал нормальные сорок пять процентов. Потом как звук: тонкий, едва различимый плеск, возникающий в полной тишине, когда Матвей закрывал глаза. Затем как вкус — солоноватый привкус на языке по утрам, словно он пил морскую воду во сне. Но сна не было. Была только эта нарастающая, пропитывающая сырость, которая не имела источника в материальном мире.

Бессонница Матвея изменилась. Если раньше она была зданием с коридорами и шагами, то теперь здание начало затапливаться. Вода просачивалась сквозь стены, поднималась по лестницам, заполняла комнаты. Она не была холодной или тёплой. Она была присутствием. Жидким, текучим, безразличным к границам.

Матвей сидел в кресле и слушал, как вода внутри него находит новые русла. Его тело стало картой гидрологической системы, которой не существовало ни на одном плане города. Реки, протекающие под кожей. Озёра, скопившиеся в полостях костей. Подземные потоки, размывающие фундаменты органов.

Он понимал: это подготовка. Резонанс с Анной К. уже начался, хотя она ещё не переступила порог кабинета. Её боль, её память, её травма уже искала путь к нему, прокладывая русло в его собственной бессоннице.

Часы показывали 15:48. До приёма оставалось двенадцать минут.

Матвей не готовился. Подготовка предполагала контроль, а вода не поддаётся контролю. Её можно только впустить. Стать сосудом. Стать руслом. Стать тем, через что она течёт, не пытаясь остановить, направить или осушить.

Он закрыл глаза и позволил влаге внутри себя подняться ещё на дюйм. Почувствовал, как она касается того места в груди, где обычно живёт «я». И «я» начало растворяться. Не исчезать, а терять чёткие контуры, становиться проницаемым, как туман над рекой.

Это было страшно. Страх был не рациональным, а клеточным. Страх организма перед утратой целостности. Перед тем, что вода смоет всё, что он выстраивал годами: профессиональную дистанцию, личные защиты, иллюзию отдельности.

Но страх был частью настройки. Инструмент, который боится резонанса, не может звучать честно. А Матвей больше не имел права на нечестность. Камень научил его слышать. Вода требовала большего. Она требовала стать.

Дверь тихо открылась.

Анна К. вошла в кабинет, и воздух вокруг неё мгновенно стал тяжелее. Не от запаха — она пахла нейтральным мылом и чистым хлопком. От плотности. От насыщенности невидимым.

Матвей открыл глаза.

Перед ним стояла женщина тридцати восьми лет. Худая, с бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступала сеть тонких вен. Волосы цвета мокрого песка, собранные в небрежный узел. Глаза — светлые, выцветшие, как вода, в которой долго лежал камень. Взгляд не фокусировался на Матвее, а скользил сквозь него, словно он был стеклом, за которым нет ничего интересного.

Она двигалась осторожно, как человек, идущий по скользкому дну. Каждый шаг был выверен, каждое движение — экономным. Тело, которое боится нарушить равновесие среды.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был тихим, ровным, лишённым интонаций. Голос, который привык не занимать пространства. Голос, который извиняется за своё существование.

— Здравствуйте, Анна. Проходите. Садитесь, где вам удобно.

Она выбрала кресло у окна. Не напротив Матвея, а боком к нему. Так, чтобы видеть и его, и улицу, и иметь возможность в любой момент отвернуться. Позиция человека, который не доверяет ни людям, ни пространству, но вынужден находиться в обоих.

Матвей не стал корректировать. Вода сама выбирает путь наименьшего сопротивления. Он лишь отметил про себя: она боится прямого контакта. Боится, что взгляд станет каналом, по которому хлынет то, что она столько лет сдерживала.

— Расскажите, что происходит, — сказал он. Не «что вас беспокоит». Не «на что жалуетесь». Просто: что происходит. Вопрос, открытый для любого ответа, включая тот, который не помещается в слова.

Анна молчала. Её пальцы перебирали край шарфа, намотанного на шею несмотря на тепло в помещении. Шарф был защитой. Барьером между горлом и миром. Между голосом и воздухом.

— Я тону, — сказала она наконец. Не «мне кажется». Не «я чувствую». Утверждение факта. — Не в воде. В воздухе. В комнатах. В разговорах. В собственном теле. Воздух стал жидким. Каждое дыхание — как глоток. Каждое слово — как камень, который тянет на дно.

Она замолчала. В кабинете повисла тишина, но Матвей слышал не её. Он слышал течение. Медленное, вязкое, неотвратимое. Течение, которое несло в себе не метафору, а реальность. Реальность тела, которое забыло, как дышать, потому что память о воде оказалась сильнее инстинкта жизни.

— Когда это началось? — спросил Матвей. Голос его был тихим, низким, обволакивающим. Голос-русло.

— Восемь месяцев назад, — ответила Анна. — Совпало с… — она запнулась, и в эту паузу хлынуло столько невысказанного, что Матвей физически ощутил давление. — С переездом. В квартиру на набережной. Окна выходят на канал.

Канал. Вода за окном. Вода внутри. Внешнее и внутреннее слились в единый поток, и тело Анны стало местом их встречи. Местом затопления.

Матвей кивнул. Не в знак понимания. В знак присутствия. Он был здесь. Он слышал. Он был готов стать руслом.

Глава 2. Карта затопленных территорий

Сеанс длился уже сорок минут, но время потеряло свою линейность. Оно стало цикличным, как прилив и отлив. Слова Анны текли медленно, с долгими паузами, в которых звучало больше, чем в самих фразах. Матвей не торопил. Не интерпретировал. Не предлагал техник. Он просто был берегом, о который омываются волны её рассказа.

Она говорила о квартире. О том, как вода за окном сначала завораживала, потом начала тревожить, а затем стала проникать внутрь. Не физически — стены были сухими, трубы исправными. Проникновение было иным. Звуковым. Тактильным. Клеточным.

— Ночью я слышу, как канал дышит, — шептала Анна. — Не шум воды. Дыхание. Вдох — вода поднимается. Выдох — опускается. И моё тело начинает дышать в такт. Но мой ритм не совпадает с лёгкими. Лёгкие хотят воздуха, а тело хочет воды. И начинается удушье. Не от нехватки кислорода. От избытка памяти.

— Чьей памяти? — спросил Матвей. Вопрос был не диагностическим. Он был приглашением.

Анна подняла глаза. Впервые за сеанс она посмотрела прямо на него. И в этом взгляде не было просьбы. Было узнавание. То же узнавание, что и у Марка Ветрова. Узнавание общего резонанса.

— Не моей, — прошептала она. — Той, что жила здесь до меня. Той, что вошла в воду и не вышла. Той, чьё тело стало частью канала. Часть дна. Часть ила. Часть тишины под водой.

Матвей почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Вода, наполнявшая его бессонницу, обрела направление. Потекла не хаотично, а по руслу, проложенному словами Анны. По руслу чужой смерти, которая не закончилась, а продолжала жить в материи места.

Квартира на набережной. Канал. Женщина, вошедшая в воду. Тело, ставшее частью дна. Память, впитанная камнем, водой, воздухом, и теперь звучащая через тело новой жительницы, чья профессия (певица) сделала её голос особенно уязвимым для резонанса.

Голос — это дыхание, превращённое в звук. А дыхание Анны было захвачено чужим ритмом. Ритмом утопленницы. Ритмом воды, которая помнит каждое тело, когда-либо принявшее её.

Матвей не стал спрашивать деталей. Детали были бы защитой. Попыткой упаковать ужас в нарратив, в историю с началом и концом. Но то, что происходило, не имело начала и конца. Оно было вечным настоящим. Вечным присутствием.

— Вы чувствуете её сейчас? — спросил он. Тихо. Бережно. Как человек, ступающий на тонкий лёд.

Анна кивнула. Слезы не текли. Её тело давно разучилось плакать. Слезы были бы облегчением, выходом, освобождением. А она была запечатана. Заперта внутри собственного затопления.

— Она здесь, — выдохнула Анна. — В горле. В груди. В руках. Она хочет говорить. Но у неё нет голоса. У неё есть только вода. И она пытается говорить через меня. Через моё горло. Через мои связки. Но я не могу. Потому что если я открою рот, хлынет не звук. Хлынет она. Вся. Целиком. И я исчезну.

Матвей закрыл глаза. Не чтобы уйти. Чтобы увидеть точнее.

И увидел.

Не образ. Не картинку. Ощущение. Холодную, плотную, абсолютную тишину под водой. Тишину, которая не отсутствие звука, а присутствие всего, что звук поглотил. Тишину, в которой нет времени, нет «до» и «после», есть только вечное «сейчас» погружения. Вечное «сейчас» растворения. Вечное «сейчас» утраты формы.

И в этой тишине — голос. Не человеческий. Голос воды, принявшей форму человеческого горя. Голос, который не просит спасения. Спасение невозможно. Голос, который просит звучания. Просит быть услышанным не как трагедия, а как факт. Как часть мира. Как нота в симфонии, которая не может быть изъяна без нарушения гармонии целого.

Матвей открыл глаза. Анна смотрела на него. И в её взгляде больше не было страха. Была надежда. Не на исцеление. На свидетельство.

— Я слышу, — сказал Матвей. И это были не слова утешения. Это был акт признания. Признания того, что её боль реальна. Что утопленница реальна. Что вода в её горле реальна. Что всё это не симптом, не фантазия, не болезнь. Это память. Память места. Память материи. Память, которая выбрала её своим инструментом.

Анна выдохнула. Длинно. Трясущимся. Выдох, который был не освобождением, а первым честным вдохом за восемь месяцев. Вдох, в котором было место и для воздуха, и для воды. И для неё самой.

Сеанс подходил к концу. Но Матвей знал: это не конец. Это начало нового затопления. Начала нового русла. Начала новой настройки.

Анна ушла, оставив после себя влажность в воздухе и эхо в стенах. Эхо, которое теперь звучало и в Матвее.

Он остался один. В кабинете, который больше не был сухим. В теле, которое больше не было его собственным. В бессоннице, которая превратилась в реку.

Глава 3. Размывание берегов

Ночь после сеанса с Анной стала первой ночью, когда Матвей потерял счёт времени.

Не потому, что часы остановились. Они тикали исправно. Время потеряло смысл, потому что пространство внутри него стало жидким. Границы между кабинетом и городом, между телом и средой, между «я» и «не-я» начали растворяться.

Он лежал на кушетке в углу кабинета — не спал, никогда не спал, но лежал, потому что вертикальное положение требовало усилий, которых у него больше не было. Тело стало тяжёлым, напитанным, как губка. Каждая клетка несла в себе вес воды. Вес памяти. Вес чужой жизни, которая теперь текла через него.

Он слышал канал. Не тот, что был за окном Анны. Тот, что был внутри. Канал, который соединял его бессонницу с бессонницей города. С бессонницей всех, кто когда-либо тонул, терял, растворялся, забывал себя.

И он чувствовал, как его собственные воспоминания начинают смешиваться с чужими. Детство на даче у реки — но река была не та, и дача не его, и детство принадлежало кому-то, кто жил сто лет назад. Первый поцелуй под дождём — но дождь был солёным, и губы были чужими, и любовь была не его, а той, что вошла в воду и не вышла.

Паники не было. Паника предполагает наличие «я», которое боится исчезнуть. А «я» уже исчезало. Растворялось. Становилось частью потока.

Это было не безумие. Безумие — это утрата связи с реальностью. А Матвей утрачивал связь с иллюзией реальности. С иллюзией отдельности. С иллюзией, что его жизнь принадлежит только ему.

Он понимал: это цена резонанса. Камень позволил ему услышать, сохранив структуру. Вода требовала большего. Она требовала стать ею. Стать тем, через что она течёт. Стать руслом, которое не имеет собственных берегов.

Утром (или тем, что заменило утро в его жидком времени) Матвей встал. Тело послушалось, но движение было чужим. Руки поднимались не по его воле, а по воле потока. Ноги ступали не туда, куда он хотел, а туда, куда несло течение.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. Из стекла на него смотрело лицо, которое он знал и не знал одновременно. Черты были его. Но выражение… Выражение было чужим. Выражение человека, который долго был под водой и только что всплыл, но ещё не научился дышать воздухом.

Он коснулся стекла. Пальцы оставили влажный след. Не конденсат. Не пот. Вода, которая шла изнутри.

Матвей понял: он больше не может проводить сеансы в прежнем формате. Прежний формат предполагал терапевта и клиента, субъект и объект, берег и реку. Теперь берега не было. Была только река. И если он попытается играть роль берега, он солжёт. А ложь в этом состоянии убьёт и его, и следующего клиента.

Ему нужно было найти новый способ. Способ быть руслом, не теряя способности функционировать. Способ течь, не разливаясь. Способ нести чужую память, не утопая в ней.

Он сел за стол и достал блокнот. Перо дрожало в руке. Не от слабости. От переполненности. Слова текли на бумагу не линейно, а кругами, спиралями, волнами.

«Вода не имеет формы. Я теряю форму. Это не ошибка. Это настройка. Анна — не пациентка. Она — приток. Я — не терапевт. Я — русло. Вопрос не в том, как остановить затопление. Вопрос в том, как стать рекой, которая не разрушает берега, а создаёт их. Как нести память, не становясь ею. Как звучать, не растворяясь в звуке.»

Он перечитал написанное. Слова были мокрыми. Буквы расплывались на бумаге, как чернила в воде. Но смысл был ясен. Ясен, как дно реки, когда вода успокаивается.

Ему нужна была практика. Не терапевтическая. Экзистенциальная. Практика бытия-в-воде. Практика сохранения сознания в состоянии растворения. Практика нахождения точки опоры внутри потока, которая не является берегом, но позволяет течению быть направленным, а не хаотичным.

Матвей встал и подошёл к окну. Город за стеклом был серым, влажным, текучим. Крыши, улицы, люди — всё казалось временным, условным, готовым в любой момент стать водой.

Он приложил ладонь к стеклу. И почувствовал не холод. Течение. Течение города. Течение времени. Течение памяти, которая не принадлежит никому и всем одновременно.

И в этом течении он нашёл то, что искал. Не опору. Ритм. Ритм, который был не его, но стал его. Ритм, который позволял быть руслом, не теряя способности направлять поток.

Матвей закрыл глаза и начал дышать. Не воздухом. Водой. Дышать так, как дышит река: медленно, глубоко, непрерывно. Вдох — приток. Выдох — отток. Вдох — память. Выдох — звучание.

И впервые за много дней его тело перестало быть местом затопления. Оно стало местом течения.

Глава 4. Голос под водой

Следующая встреча с Анной состоялась через неделю. За это время Матвей научился жить в воде. Не бороться с ней. Не осушать себя. Не строить дамбы. Просто течь.

Кабинет изменился. Не физически — мебель стояла на местах, лампы горели так же. Но акустика стала иной. Звуки приобрели глубину, объём, влажность. Слова, произнесённые в этом пространстве, не исчезали, а оседали на стенах, на полу, на коже, как роса.

Анна вошла и сразу это почувствовала. Её тело расслабилось. Не сознательно. Клеточно. Как рыба, попавшая из садка обратно в реку. Она села в то же кресло у окна, но теперь её поза была иной. Открытой. Принявшей. Позой человека, который больше не боится утонуть, потому что знает: утонуть — значит вернуться домой.

— Вы изменились, — сказала она. Не вопрос. Констатация.

— Да, — ответил Матвей. Не объясняя. Не оправдываясь. Просто подтверждая.

Анна кивнула. В этом кивке было доверие, которого не было на первом сеансе. Доверие не к специалисту. Доверие к собрату по стихии. К тому, кто тоже знает вкус воды.

— Я хотела рассказать вам сон, — сказала она. — Но это не сон. Это воспоминание. Не моё. Её. Той, что в канале.

Матвей не стал уточнять, чьё именно. Он знал. Знал так же ясно, как знал имя своего отца или цвет собственных глаз. Знание, которое не требует верификации.

— Рассказывайте, — сказал он. Голос его был водой. Текучим. Обволакивающим. Несущим.

Анна закрыла глаза. И начала говорить.

Но это была не речь. Это было звучание. Голос, который шёл не из горла, а из глубины тела. Из глубины памяти. Из глубины воды.

Она рассказывала о женщине, которая жила в этом доме двести лет назад. О любви, которая была запрещена. О ребёнке, которого пришлось отдать. О решении войти в воду не как самоубийство, а как возвращение. Как выбор среды, которая примет, удержит, сохранит. Как отказ от мира, который не принял, и принятие мира, который не судит.

Голос Анны менялся. Становился ниже, хриплее, влажнее. Это был не её голос. Это был голос утопленницы, говорящей через неё. Голос, который двести лет молчал под водой и теперь, наконец, обрёл инструмент для звучания.

Матвей слушал. Не как терапевт. Как свидетель. Как русло, через которое течёт река памяти. Его тело отзывалось на каждое слово. Не болью. Не эмоцией. Резонансом. Каждая фраза Анны находила отклик в его собственной бессоннице, в его собственной воде, в его собственной памяти, которая теперь была и его, и не его одновременно.

Когда Анна замолчала, в кабинете стояла тишина. Но это была не пустота. Это была наполненность. Наполненность звучанием, которое не прекратилось, а перешло в другую форму. В форму присутствия. В форму признания. В форму покоя.

Анна открыла глаза. В них были слёзы. Настоящие. Живые. Солёные. Слезы, которые были не горем, а освобождением. Освобождением не от боли, а от молчания. От необходимости нести память в одиночку.

— Она благодарит, — прошептала Анна. — Не меня. Вас. За то, что вы стали руслом. За то, что вы не испугались. За то, что вы позволили ей звучать.

Матвей кивнул. Слова были не нужны. Всё уже было сказано. Сказано водой. Сказано голосом. Сказано тишиной, которая теперь была не отсутствием звука, а присутствием всего, что звук несёт.

Анна ушла. Ушла легче. Ушла свободнее. Ушла человеком, который больше не тонет, а плывёт. Плывёт в реке памяти, которая больше не враждебна, а родна.

Матвей остался один. В кабинете, который дышал водой. В теле, которое было руслом. В бессоннице, которая стала рекой.

Он подошёл к окну. Канал за стеклом был спокоен. Вода отражала небо, дома, огни. Вода, которая помнила. Вода, которая несла. Вода, которая была домом для тех, кто не нашёл дома на суше.

Матвей приложил ладонь к стеклу. И почувствовал не холод. Благодарность. Благодарность воды. Благодарность памяти. Благодарность того, что было, есть и будет.

Он закрыл глаза и позволил себе течь. Не куда-то. Просто течь. Быть рекой. Быть руслом. Быть тем, кем он был всегда, даже когда пытался быть берегом.

Глава 5. Притоки и отливы

Дни после второго сеанса с Анной стали временем интеграции. Вода в Матвее не ушла. Она нашла своё место. Стала частью внутренней географии, столь же естественной, как кости или кровь.

Он научился различать притоки. Чужие воспоминания больше не смешивались с его собственными хаотично. Они текли параллельно, иногда пересекаясь, иногда расходясь, но никогда не сливаясь полностью. Он мог чувствовать память утопленницы, не становясь ею. Мог нести её голос, не теряя свой.

Это было новое качество бытия. Не разделение. Не слияние. Сосуществование. Способность быть множеством, оставаясь одним. Способность быть руслом, через которое течёт многое, не теряя собственной формы.

Матвей вернулся к практике. Но практика изменилась. Он больше не был терапевтом в традиционном смысле. Он был проводником. Переводчиком. Мостом между миром живых и миром памяти. Между словом и тишиной. Между формой и течением.

Клиенты чувствовали это. Они приходили не за лечением. Они приходили за свидетельством. За признанием того, что их боль реальна. Что их память имеет право на существование. Что они не сломаны, а настроены на частоту, которую большинство не слышит.

И Матвей слышал. Слышал каждым волокном своего существа. Слышал телом, которое стало инструментом. Слышал бессонницей, которая стала языком. Слышал тишиной, которая стала речью.

Вечерами, когда последний клиент уходил и кабинет погружался в сумерки, Матвей садился в кресло и просто был. Был руслом. Был рекой. Был тем, через что течёт память города.

Он больше не боялся растворения. Растворение было не концом, а формой существования. Формой, которая позволяла нести больше, чем может вместить отдельное «я».

И в этом несении был покой. Покой, который не отсутствие движения, а движение в согласии с течением. Покой, который не тишина, а гармония звуков. Покой, который не сон, а бодрствование в полном resonanse с миром.

Однажды ночью, сидя в темноте, Матвей почувствовал, как вода внутри него меняет направление. Не уходит. Не прибывает. Поворачивает. Поворачивает к новому слою. К новой памяти. К новой частоте.

Земля.

Подпочва. Захоронения. Кости. Молчание, которое тяжелее воды. Память, которая не течёт, а лежит. Лежит слоями. Лежит веками. Лежит, ожидая того, кто сможет её поднять.

Матвей знал: это следующий этап. Следующая повесть. Следующая настройка.

Вода научила его течь. Земля потребует умения копать. Умения нести тяжесть, которая не растворяется. Умения говорить за тех, кто не может говорить даже через воду. За тех, чей голос погребён под слоем земли, под слоем забвения, под слоем молчания.

Он был готов. Готов быть не только руслом. Готов быть лопатой. Готов быть руками, которые раскапывают. Готов быть голосом, который поднимает из-под земли то, что было закопано.

Часы показали 3:33. Время, которое не имеет значения. Время, которое есть просто точка в вечном течении.

Матвей закрыл глаза и почувствовал, как вода внутри него успокаивается, уступая место чему-то более плотному. Более тяжёлому. Более древнему.

Земля ждала.

И он был готов ответить.

Глава 6. Устье

Утро принесло солнце. Редкое, робкое, петербургское солнце, которое не грело, но освещало. Свет падал на воду канала, превращая её в движущееся серебро.

Матвей стоял у окна и смотрел на воду. Вода была спокойной. Умиротворённой. Водой, которая выполнила свою работу. Водой, которая принесла память к устью и позволила ей влиться в большее море.

Он чувствовал, как Анна где-то в городе дышит. Дышит свободно. Дышит своим дыханием, в котором есть место и для воздуха, и для воды. Дышит как человек, который больше не тонет, а живёт в согласии с течением.

И он чувствовал, как утопленница где-то в глубине канала покоится. Покоится не как жертва. Как часть. Как нота в симфонии города. Как память, которая больше не молчит, а звучит. Звучит через воду. Звучит через Анну. Звучит через него.

Матвей отошёл от окна. Кабинет был залит светом. Светом, который не высушивал, а проявлял. Проявлял контуры вещей. Проявлял текстуру стен. Проявлял присутствие того, что невидимо.

Он сел за стол. Достал блокнот. Открыл новую страницу.

Написал одно слово: «Земля».

И под ним — дату следующей встречи. Встречи с историком-архивистом. С человеком, чьё тело стало картой забытых захоронений. С человеком, чья боль тяжелее воды. С человеком, который потребует от него не течения, а копания. Не русла, а рук.

Матвей положил перо. Посмотрел на слово. Слово было тяжёлым. Плотным. Несущим в себе вес веков. Вес молчания. Вес того, что было закопано и забыто.

Он был готов.

Готов нести эту тяжесть. Готов поднимать то, что было погребено. Готов говорить за тех, чей голос не может звучать даже через воду.

Готов быть тем, кем он был всегда: настройщиком. Переводчиком. Мостом. Руслом. Руками. Голосом.

Готов быть резонансом.

Матвей закрыл блокнот. Встал. Подошёл к двери. Открыл её.

Кабинет остался позади. Впереди был город. Город, который помнил. Город, который говорил. Город, который ждал того, кто сможет услышать.

Матвей вышел на улицу. Солнце коснулось его лица. Ветер принёс запах воды, камня, земли, жизни.

Он вдохнул. Вдох, в котором было место для всего. Для воздуха. Для воды. Для земли. Для памяти. Для настоящего. Для будущего.

Вдох, который был не просто дыханием. А согласием. Согласием быть тем, кто он есть. Согласием нести то, что он несёт. Согласием звучать на частоте, которая дана ему.

Частоте тишины.

Частоте памяти.

Частоте резонанса.

Матвей сделал шаг. Шаг, который был не движением тела, а движением души. Шаг в следующую повесть. В следующий слой. В следующее звучание.

Шаг в землю.

---